skaramanga_1972 (skaramanga_1972) wrote,
skaramanga_1972
skaramanga_1972

Category:

ВОЕННЫЙ ДНЕВНИК ЛЕНЫ КАРПОВОЙ. ЧАСТЬ 4

Война не для всех - это когда одни воюют и умирают на передовой, а другие, в это же время, в тылу, развлекаются и танцуют, как буд-то и нет никакой войны. Парадокс? Вот только возникает вопрос о том, за что же тогда умирают на фронте? Неужели за этих, празднующих? Есть во всем этом что-то такое... просто пир во время чумы...

А что на фронте спросите Вы? На фронте блиц-драп 1942 года, кто-то отступает, а кто-то просто бежит... немец прет на Сталинград, в тылу население грабит...

Будете читать, обязательно почитайте про то, что чеченцы творили с нашими. Такие, вот, они жертвы политических репрессий...
 


"8 мая 1942 года

Самолёт, на котором я летела, уходил последним. Летим до Валдая, там я должна сдать раненых и лететь в Москву. Самолёт идёт над немцами, лучи прожекторов пробивают чёрные занавески на иллюминаторах. Ребята кажутся настолько бледными (а может быть они такие и есть), что на них страшно смотреть. Беспрерывно бьют немецкие зенитки и лётчик, стараясь выйти из зоны огня, так лихо маневрирует, что нам начинает казаться, что самолёт разваливается на части, и мы стремительно летим вниз, то подбрасываемся вверх на катапульте. Огонь прекратился уже у самого Валдая. А меня всё-таки задел осколок, к счастью легко, аэродромные медики сделали мне перевязку.

Аэродром Валдая действует только ночью, все подсобные службы находятся под землёй. Я с трудом разыскала начальника отряда, чтобы получить разрешение на полёт в Москву. Он разрешил и назвал номер самолёта, на котором я могу лететь. Но когда я вышла из подземных сооружений, самолёт, на котором я летела до Валдая, был совсем рядом и уже убрал лесенки и запустил моторы. Ребята, узнав, что мне разрешили, подтянули меня на руках, и мы полетели. Уже начало сереть, шли почти на бреющем, видно все как на ладони – каждое деревце, кустик. Какие же мы были идиоты! Прячась под деревьями, мы думали, что нас не видят немецкие лётчики. Да лучшей мишени придумать нельзя.

В Москву прилетели утром. Нас окружили лётчики, посыпались тысячи вопросов: как Старая Русса? Как катюши? Как партизаны? Как фрицы? И т.д. и т.п. А аэродром громадный, очень много самолётов стоят открыто, только под каждым часовой. До Москвы далековато. Дежурный сказал, что командир отряда едет в Москву и усадил меня в его машину. Комотряда напоминает громадную жабу, только в петлицах четыре шпалы. Он уселся рядом со мной на заднее сидение. Вот уже от кого я не ждала нежных излияний! Он сказал, помимо всего прочего, что шофёр везёт нас к нему на квартиру, что мы там неплохо проведём время (ординарец завалил чуть ли не всю машину пакетами и свёртками), а потом, если я не пожелаю с ним остаться, он отправит меня на самолёте в Ростов. Ехать железной дорогой бессмысленно – сильно бомбят, особенно узловые станции. Если бы мне пришлось ползти, и то я поползла бы до Ростова, только подальше от этого "благодетеля". Но как мне от него избавиться? В это время у станции метро регулировщик перекрыл движение, машина резко затормозила, я нажала на ручку дверцы и вывалилась из машины. Регулировщик снова взмахнул флажком, и машина рванулась. Передо мной оказалось заднее овальное стекло и удивлённая жабья морда – я ей показала язык! Все произошло так неожиданно, что я забыла в машине своё имущество. Ну, ничего! Это ещё не самое страшное.

И вот – я в Новочеркасске! Радости не было границ, камни хотелось целовать. Как с неба упала. Никто не верил и не узнавал. Мама, когда увидела меня, не поверила своим глазам.

Радость померкла, когда я увидела, что творится в городе – танцы, танцы, танцы. Хотя комендантский час начинается с восьми вечера. Локоны, завивки, маникюры ... Почему война не для всех? Почему одни такие же, да нет в тысячу раз лучше, должны умирать на фронте? А другие в это же самое время танцуют, веселятся, развлекаются, как будто ничего не случилось? Помнят ли они о тех, которые там, на фронте дерутся и умирают за них? Нет, эти пустые, накрашенные и разряженные куклы ничего не помнят. Главной целью их жизни являются наряды, локоны, маникюры, танцы и брюки, безразлично какие, лишь бы в петличках побольше знаков различия. И это – мой родной город ...


Думала ли я совсем недавно, находясь в самом пекле, в окружении, что со мной может произойти такое – увижу родных, буду в Новочеркасске, и будет Саша. Так совсем неожиданно пришла ко мне любовь. Саша только что окончил Грозненское училище, был направлен на фронт и чуть ли не в первом бою ранен. Рана его заживает, он уже может ходить. В старом городском саду цветут липы, аромат их опьяняет. Нам кажется, что нет войны (до нас не доходит протяжное, берущее за душу завывание высоко идущего юнкерса). В целом мире только мы и запах цветущих лип. Если бы можно было остановить, хотя бы продлить это прекрасное мгновение! Люблю тебя, Ленка, родная, слышишь? Люблю. Как можно любить ещё больше, лучше? Скажи мне, научи! Неповторимая прелесть первого поцелуя, второй раз ощутить её нельзя – это даётся один раз в жизни. Может быть, эти мгновения – это всё, что отпущено тебе, ведь война так неумолима и каждую секунду напоминает о себе завыванием юнкерсов, пока только идущих на Ростов, сиренами воздушной тревоги, комендантским часом и прочими атрибутами прифронтового города. Она не может отпустить даже лишнего часа – Саша уезжает на фронт. А как бы хотелось хоть на несколько вечеров вернуть украденную юность. И вот от всего осталось – последний вагон уходящего поезда, на подножке Саша, машущий пилоткой до тех пор, пока не скрылся из вида.

Обстоятельства складывались так, что какое-то время мы были на одном 3-м Украинском фронте (или рядом в одно время были в Днепропетровске и Пятихатках), но ни разу за всю войну не встретились.

Мы отступали – был сорок второй,
Меня любимой ты тогда назвал,
А в небе высоко над головой
Шел юнкерс и надрывно завывал.

До юнкерсов ли было нам тогда?
Ведь мы с любовью в первый раз встречались.
И этот первый – было навсегда,
Уж в этом мы никак не сомневались...

Была она ни первой, ни последней,
Меня всегда коробят эти бредни,
Она одной – единственной была.

Все было в ней: и горечь расставания,
И жизнь сама, победа, радость встреч,
И будущего счастья ожидание.
Ну, как её мне было не сберечь?

Я пронесла её через войну,
Меня она хранила, согревала
И сильной быть она мне помогала.
Я навсегда ей верность сохраню.

Вот и кончилась сказка, которая может быть только на войне. Саша предлагал идти в ЗАГС, но я отказалась. Это несерьёзно. Как я потом смогу доказать, что верность хранила? Впереди война, я должна быть на ней, а там всё очень непросто. Если всё это, что было в течение такого непродолжительного времени (в общей сложности и суток не наберётся) окажется настоящим, значит, будем вместе. Если, конечно, вернёмся с войны. Мы же ещё почти дети, это война заставила нас забыть об этом. Мои подружки сдают экзамены за десятый класс.

Тёплый ветер дует,
Развезло дороги,
Им на южном фронте
Не везёт опять.[1]
Тает снег в Ростове,
Тает в Таганроге.
Эти дни когда-нибудь
Мы будем вспоминать…

Об огнях – пожарищах,
О друзьях – товарищах,
Где-нибудь, когда-нибудь
Мы будем говорить.
Вспомню я пехоту,
И родную роту,
И тебя, случайный друг,
Что дал мне закурить.
Давай закурим, товарищ, по одной.
Давай закурим, товарищ мой!

На родной сторонке
Слышны плач и стоны.
Мучили сестрёнку, закололи мать.
За детишек наших
Псы ответят кровью,
И как сон кошмарный
Мы будем вспоминать
Об огнях – пожарищах…

Снова нас Одесса
Встретит как хозяев.
Снова милых сердцу
Сможем мы обнять.
Славную Каховку, город Николаев,
Эти дни когда-нибудь
Мы будем вспоминать…
Об огнях – пожарищах…

И когда не будет
Немцев и в помине,
И к своим любимым
Мы придем опять,
Вспомним, как на запад
Мы шли по Украине.
Эти дни когда-нибудь
Мы будем вспоминать…
Об огнях – пожарищах…

Несколько раз в день пою я эту песню. Просит меня об этом папа. Она приносит уверенность в том, что и Каховка, и Николаев, и Одесса, снова будут нашими, приносит уверенность в победе над фашистами.

Николаев – город его боевой молодости. Здесь служил он на флоте на крейсере "Прут", здесь ходил в увольнение в город, на парках которого были вывешены объявления: «Собакамъ и нижнимъ чинамъ входъ воспрещёнъ», здесь встретил он Революцию, стал председателем Военно-революционного судового комитета, здесь принимал участие в разоружении и аресте командующего Черноморским флотом адмирала Колчака. Золотой кортик "За храбрость" Колчак им не отдал, поцеловал и бросил в море.

Папа очень переживает, что не принимает участие в этой войне с фашистами. Ему приказано ждать особого распоряжения, а это значит, когда наши оставят Новочеркасск – остаться в тылу врага. Я прошусь остаться с ним, но он категорически отказал мне в этом. Куда бы не отходили наши – я должна уйти с ними.

Мы попытались эвакуироваться с населением, но это невозможно. Одна-единственная переправа не может пропустить не только всех желающих гражданских, ею не могут воспользоваться даже военные. Бомбят её круглые сутки. Ночью вешают люстры[2] (в Новочеркасске видно) и пока не разобьют, не улетают. Только восстановят, снова посыпались бомбы, бросают даже пятисотки. Но, несмотря на это, тысячи людей под бомбами и обстрелом ждут чуда – возможности переправиться, не хотят оставаться у фашистов. Согнали очень много скота, но нет никакого сомнения, что он весь останется на правом берегу Дона. Чуда не будет, будет хуже с каждым часом, и мы вернулись. У нас во дворе никто никуда не собирается, говорят: "Что людям, то и нам". А я не хочу сидеть и ждать, что мне преподнесут фашисты, я уйду, во что бы то ни стало с последним солдатом или погибну, но не останусь. Уйти пришлось совсем неожиданно через несколько дней. Прибежала Валентина и закричала, что на Хотунке немецкие танки, а утром по радио сообщили, что бои идут в районе Миллерово... Новочеркасск – не Севастополь, защищать его некому, и вообще как-то всё странно происходит: не слышно, что фронт совсем рядом. Или может быть, его просто обошли, фрицы это могут. Несколько дней была бомбёжка, а артиллерии совсем не было слышно. Мы уходим с Шурой вместе с двумя лейтенантами и их ординарцами. Один из них – Иван Иванович, на мой взгляд, не первой молодости из РГК – поклялся маме, что отвечает за нас головой.

Вот так, как стояли, так и ушли с пустыми руками, не взяв ничего с собой. Пошли в сторону Ростова, надеясь где-нибудь найти переправу. Я шла почти всё время босиком, так как из дому выбежала в туфлях на каблуках, и идти в них было невозможно, кроме того, я умудрилась о зазубренный осколок поранить ногу, а в данный момент вся надежда на ноги. В Мишкино нарвали яблок, немного погрызли, к ночи пришли в Пчеловодную. Переправа рядом, но её беспрерывно бомбят. Где-то за Аксаем бьют «катюши», их сразу отличишь от всего остального. И зарево от разрывов совсем недалеко. Значит, дальше идти некуда. Ночь провели в заброшенном сарайчике – все спали, я всё ждала, может быть, уйдут самолёты. Перед рассветом затихло, и мы помчались к переправе. Только ступили на мост, и на нас посыпались бомбы. Мост сразу был выведен из строя. Недалеко от моста девочки-связистки, кажущиеся такими маленькими, нереальными, в больших касках, как грибочки, тащат на себе здоровенные катушки – тянут связь, то и дело припадая к земле. Разбивши переправу, самолёты начали обстреливать всё вокруг.

Рядом стоит зенитная батарея, на ней одни девчонки, и когда им удалось сбить юнкерс, то они от радости стали обниматься, целоваться и пустились в пляс, не обращая на огонь с неба.

Несколько дедов на лодках перевозили солдат через Дон, попали и мы в это число, не знали, как и благодарить деда, отдали ему мишкинские яблоки, больше у нас ничего не было. Но противоположный берег оказался островом, кругом была вода. Дед, старая белогвардейская сволочь, сделал это сознательно. На острове оказалось много таких, как мы. Целый день пролежали мы под бомбёжкой и обстрелом в высокой траве. Горел Аксай, появились наши ястребки, начался воздушный бой. Один у нас над головой дрался с тремя мессерами, и они его подожгли, он врезался в остров и взорвался. Это зрелище меня лично убило окончательно. И ещё страшно смотреть, как наши танкисты разгоняют танки и топят их в Дону – нет горючего, и не на чем переправиться. В Аксае наши рвали эшелоны с продовольствием и боеприпасами для лётчиков. Солдаты набрали ящики с шоколадом, и теперь мы грызём шоколад.

Когда стало темнеть, я случайно обнаружила в камышах лодку и приволокла её к берегу – это было спасением, все ликовали. Мы стали переправляться на этой лодке самыми первыми, т.к. лодку отыскала я. Ночь провели в Ольгинской, станица забита войсками, с большим трудом отыскали дом для себя, но бабка не хотела нас впускать, солдаты заперли её в подвале, а мы разлеглись на перинах и благополучно проспали до утра. Весь день и полночи шла я босиком и в лейтенантском плаще с двумя кубарями. Ребята-танкисты говорят – эта девушка совершает блиц-драп.[3] Они зовут меня к себе, у них нет медиков, но Иван Иванович не отпустил, расписался за меня, сказал – ППЖ[4] при желании ты всегда успеешь стать, а я пока жив, отвечаю за тебя головой. Пришли в Весёлый, но скоро пришлось уходить – немцы были рядом. Днем самолёты стали летать на бреющем, мы попрятались в копны, но они разбрасывали листовки, засыпали, как снегом. Листовка-пропуск, каких много было в начале войны. Снова: "Штыки в землю, или Сталин капут. Берите котелки и ложки, переходите на нашу сторону, сопротивление бесполезно. Севастополь наш, взят Ворошиловград и Ростов, наши танки в 70 км от Сталинграда".

Положение действительно ужасное. Это самый настоящий блиц-драп. Ничего нельзя понять – встретятся несколько человек, и все из разных армий. Но на эти фашистские листовки все плюют. Они вызывают ещё большую злобу и ненависть. Остановимся где-нибудь, зацепимся за что-нибудь. Заградотряды начали своё действие. Всех задерживают и направляют на пункты формировки. В Сальске меня тоже отправили в МСБ, но я ушла, так как нужно куда-нибудь пристроить Шуру. А там уж я сама направлюсь, без дела не буду.

В Сальске мы все же распрощались со своими попутчиками лейтенантами Иваном Ивановичем и Гришей. Иван Иванович в армии с начала войны, а до этого был парторгом ЦК на большом Керченском заводе, а Гриша – кадровый. Если бы не они, ещё неизвестно, что было бы с нами. В Сальске горят элеваторы, склады; жители растаскивают муку и зерно, нет ни капли воды. На прощание мы напекли пышек, тесто за неимением каких-либо жидкостей месили на яичках. Эти пышки и были нашим прощальным обедом.

На станции были указатели, как в сказке – направо пойдёшь – на Кавказ попадёшь, налево – в Сталинград. Мы подумали и решили двигаться в сторону Кавказа. Там в Георгиевске была тётя Зина, у неё можно оставить Шуру, в армию её не берут.

Мы пристроились на эшелон с повреждёнными самолётами. Первый раз в жизни, когда началась бомбёжка, я не пряталась от бомб. На самолётах были действующие пулемёты, и лётчики вели из них стрельбу по фашистам, а мы подавали патроны, и страха никакого не было – одно желание безмерное – сбить фашиста. С большим трудом добрались до Георгиевска, но дядюшка стал на нас кричать: "За каким чёртом вы так далеко заехали? Не сегодня-завтра немцы будут и здесь!" Он уже не верил в победу, это – ст. лейтенант Красной Армии! На другой день во время бомбёжки его убило – разорвало прямым попаданием бомбы, а мы в ночь ушли из Георгиевска, не зная дороги, не имея кусочка хлеба, ничего нам не дали (хотя у них было и мясо), и когда мы первый раз уходили, он был ещё жив. Жорка пытался тайком нам что-нибудь сунуть, и никто не пытался остановить.

В темноте мы подошли к мосту через какую-то речку, но нас не пустили часовые, сказали, чтобы мы искали брод, где-то есть такое место, но мы побоялись. Нас пустил в сторожку сторож моста, дал нам помидор и кукурузы целый таз, не то что родственники, а сам ушёл в какую-то балку, где пряталась от бомбёжки его семья. А у нас хватило ума остаться. Мост бомбили всю ночь, нам казалось, что не только кровать подпрыгивает, но и вся сторожка, но деваться нам было уже некуда. До утра сторожка выстояла, только окна вывалились, а на рассвете мы помчались по какой-то дороге и снова прибыли в Георгиевск. Потом были: Моздок, Прохладная и, наконец, Грозный.

В Грозном совершенно нечего было есть, зато шампанское лилось рекой, разогнали продавцов и пили его полулитровыми банками. Выпили и мы по банке. Шура решила выходить замуж за лётчика, а я пошла в республиканский военкомат, чтобы меня направили в часть. Дежурный капитан сказал мне: "Куда я тебя направлю? Пришвартовывайся к какому-нибудь командирчику и драпай до Индии". Я ушла со слезами, такой мерзавец пристроился в военкомате за чужими спинами. Куда деваться – неизвестно. Вышел приказ Сталина – НИ ШАГУ НАЗАД! Из города никого не выпускают, а я никуда не могу устроиться.

Замужество Шуры не состоялось. Она нашла своих знакомых по Новочеркасску – военный трибунал фронта, с ними вместе мы выехали в Махачкалу.

И вот –

«Немецкий штык, немецкая каска
Торчат у Новочеркасска».

Эти строки я прочитала в Махачкале. Что дома – неизвестно, но ничего хорошего там быть не может. Самое главное – папа.

1943 год был ознаменован принятием нового гимна Советского Союза. Я тогда была на Северо-Кавказском фронте в эвакогоспитале 1614, была комсоргом госпиталя. Я в отделении сыпного и брюшного тифа. Мне было поручено проверить знание нового Гимна у медперсонала. Я беседовала с каждым человеком и выясняла, выучил он или нет.

Там были такие строки:

Мы Армию нашу растили в сраженьях,
Захватчиков подлых с дороги сметём.
Мы в битвах решаем судьбу поколений…[5]

На фронт меня не отпускают. Я написала 5 писем лично Сталину, но мне никто не ответил. Получаю письма от отца Саши – Василия Михайловича. Они получили извещение, что Саша пропал без вести под Сталинградом. Зовут меня к себе, называют дочкой, пишут, что раз потеряли сына, – пусть у них будет дочка. Я им ответила, что рвусь на фронт, особенно после всего, что случилось, могу ли я быть в тылу? И вдруг телеграмма: отменить "без вести". Саша жив! Он уже командует ротой, награждён орденом. Каждый день хожу к начальнику госпиталя, прошу откомандировать на фронт. Я ко всему ещё комсорг госпиталя, но несмотря ни на что, на фронте я всё равно буду и очень скоро, вплоть до того, что сбегу.

К нам поступило несколько раненых, которых мучили чеченцы. Привязывали их к дереву и протыкали кинжалами руки и ноги. Спасли их совсем случайно, но руки и ноги некоторым пришлось ампутировать. И ещё доставили партию из Прохладненского лагеря военнопленных. 20-летние ребята похожи на 80-летних стариков, превращённых в скелеты.

В госпитале я встретила замечательного человека – грузинку по национальности – Папашвили Анну Николаевну. Я её никогда не забуду.

Нам не дают на руки документов, чтобы не сбежали на фронт. Но госпиталь наш формировался в Одессе, и там большинство евреев попало в него. Вот и сейчас у нас – Зусман, Фогельман, Зильберман, Юровская. Куда же они побегут, они и здесь себя не очень уютно чувствуют. Как только воздушная тревога – их никого не увидишь. Начальник госпиталя дагестанец – кумык Алибеков – хороший человек. Больные у нас очень тяжёлые – помимо ранения сыпной или брюшной тиф, или дизентерия. Я в госпитале нахожусь круглосуточно, очень редко ухожу спать на квартиру, хоть она и рядом. Друзей у меня нет. Сдам дежурство и вожусь с кем-нибудь из тяжёлых. Выходила младшего лейтенанта Ванечку. У него тяжелейший сыпняк и раздроблена лопатка, ему кусачками по частям её откусывали без наркоза. Он так ко мне привязался, когда переводили в хирургический госпиталь, плакал как ребёнок.

Часто хожу к своим выздоравливающим. Они мне даже боевой листок посвятили. Почти все, не окончив школу, ушли на фронт. Вспоминаем школу, читаем стихи, потихоньку поём фронтовые песни. Сегодня провожала на фронт большую группу своих подопечных и среди них капитана Сашу Шустова, он командир отдельного миномётного батальона, ему 21 год. Скромный, хороший парень, ничего мне не говорил, а когда уходил, попросил разрешения писать мне и просил отвечать на его письма, сказал, что этим будет жить. Меня это очень удивило, тем более он знал, что я переписываюсь с Сашей (его об этом проинформировала моя сестрица, она даже один вечер гуляла с ним в парке, но больше он с ней не пошёл). Я, конечно, буду отвечать на его письма, разве можно поступить иначе.

Завтра большая выписка офицеров с направлением в штаб Южного фронта – в Ростов. Я ходила к начальнику госпиталя, просила меня отпустить на фронт, сказала, что всё равно убегу, а если не удастся, то повешусь у его кабинета. Он, наверно, принял меня за ненормальную, приказал выдать мне две справки – одна вместо удостоверения личности, о том, что я медсестра э/г 1614, вторая о том, что мне предоставлен отпуск на две недели. Но чтобы выехать из города, нужен пропуск, его-то он мне и не дал.

Я договорилась со своими ребятами, что они возьмут меня с собой. Бедные, им бы отдохнуть хоть немного, они же совсем не оправились от болезни, а у одного вынута часть лобной кости и видно, как пульсирует вещество мозга, его пальцем достаточно ткнуть, и конец.

Вот и прибыли мы в Ростов. Знакомо только название – громадными буквами – РОСТОВ-ДОН, остальное – развалины. Побродили с ребятами по городу – Энгельса[6] начисто сметена с лица земли. Зашли к бабушке, попили чайку и распрощалась я с ними. Они пошли в штаб фронта, я – в Новочеркасск.

1943

Май сорок третьего года. Новочеркасск. Никогда не знала, что существует такая «проза» – железнодорожные войска, и уж тем более не думала, что мне придётся служить в них. Мечтала о передовой, но, увы, меня стал разыскивать мой эвакогоспиталь 1614, возвращаться в него я не собиралась, вот и пришлось определиться в первую попавшуюся часть, стоящую в Новочеркасске. Замполит, беседуя со мной, сказал, что мамы со мной не будет и перины тоже. Я ему ответила, что войну начала под Смоленском, была под Москвой, под Старой Руссой, отходила в сорок втором на юге без мамы и перины. Одно-единственное утешение – люди, кажется, здесь неплохие, но это на первый взгляд. Да и сталкивалась я пока с очень немногими. Врач батальона – Брагин Кузьма Фёдорович – прекрасный человек, ко мне относится как к представителю детского сада, называет меня «барышня». Я в санчасти батальона, занимаюсь распределением медикаментов по ротам, веду приём, выполняю кое-какие процедуры, занимаюсь санпросветработой, снимаю пробу пищи в мелких подразделениях и техроте. Меня ещё прикрепили к третьей мостовой роте, там была фельдшер Л. Сосницкая - развратная девица, её откомандировали из батальона, и вот теперь третья рота – тоже мой объект. Знакомлюсь с ротой – командир роты капитан Чаленко Геннадий Иванович, бывший директор школы, мягкий и добрый человек. Помпотех[7] – старший техник-лейтенант Белянкин – мне не понравился, неприятный тип. Командир первого взвода, гвардии лейтенант Тарасов Михаил Иосифович, пришёл в батальон из госпиталя, участвовал в освобождении Новочеркасска, пушки его били по Красному спуску (по-моему, он неравнодушен ко всем женщинам без исключения). Командир второго взвода, бывший политрук старший лейтенант Зайцев Алексей Гаврилович. Его я ещё не видела, мне заочно его представила Лиля, хозяйская девочка. Алёша не сходит у неё с языка, его взвод стоит на Хотунке. Капитан возил меня на Хотунок, были на квартире у Алёши (я мысленно позволяю себе так его называть), но его не оказалось дома. По всему, что я увидела, пыталась определить его характер. Он старше меня на три года, самый молодой из офицеров в роте. Не буду спешить с выводами, но, в общем, впечатление положительное. Командир третьего взвода – Сапожников Евстафий Александрович – симпатичный человек. Командир четвёртого взвода с громкой фамилией Суворов, но она идёт ему так же, как корове седло. Чурбан с повышенной самооценкой. Несмотря на то, что я целый день с раннего утра до позднего вечера на ногах (только пробу снять нужно в трёх местах – в техроте, в мелких подразделениях и в третьей роте – свободного времени совершенно нет), работа моя мне не нравится - никакого удовлетворения. И ещё – острое чувство одиночества. Кроме того, я каждый день хожу в вендиспансер. Дело в том, что солдат заболел гонореей, взял автомат, явился к этой девице и весь диск разрядил в неё. Его будет судить трибунал, но до этого нужно вылечить. И вот я иду на гауптвахту и оттуда веду его в вендиспансер. Там же я встретила двух наших капитанов, одного из них в очень пикантном положении, если можно так выразиться. Жаль, что берет держала в руке, а то б я его поприветствовала. А второй потом стал ходить в санчасть, я его колола, но у него убийственный диагноз – Lues cerebri,[8] и его демобилизовали.

(Продолжение следует...)

Начало читать здесь:

http://skaramanga-1972.livejournal.com/68488.html

http://skaramanga-1972.livejournal.com/68717.html


http://skaramanga-1972.livejournal.com/69013.html
 


[1] Речь идёт о том, что во время первого немецкого наступления на юге их выбили из Ростова. Потом, после 1942 года, когда они взяли Ростов, Майкоп, Краснодар, Нальчик, овладели всеми перевалами Главного Кавказского хребта, стали петь так: «Дует тёплый ветер, развезло дороги, и на Южном фронте оттепель опять. Тает снег в Ростове, тает в Таганроге… Эти дни когда-нибудь мы будем вспоминать».

[2] Осветительные ракеты на парашютиках.

[3] От нем. Blitzkrieg – война-молния, или молниеносная война: Blitz – молния, Krieg – война; Blitzkrieg – немецкий пропагандистский штамп, обозначавший агрессию Германии против СССР. Начальник Генштаба сухопутных войск Франц Гальдер писал в своём дневнике 3 июля 1941 г.: «…не будет преувеличением сказать, что кампания против России выиграна в течение 14 дней. Конечно, она ещё не закончена. Огромная протяженность территории и упорное сопротивление противника, использующего все средства, будут сковывать наши силы ещё в течение многих недель». Слово «блицкриг» стало потом нарицательным, означающим, как правило, провалившуюся наступательную войну, завершение которой планировалось и пропагандировалось в кратчайшие сроки. Блицдрап – невесёлая шутка наших солдат, понимаемая как молниеносное отступление: драпать (уст. жарг.) – убегать.

[4] ППЖ – (шутл.) – полевая походная жена.

[5] Много позже, через 66 лет как комментарий будет сказано: «И тогда нам было понятно, и теперь, какие это были правильные слова: в битвах решалась не только судьба поколений нашей страны, решалась судьба человечества. Мы уже тогда понимали это, это было видно».

 

[6] Ныне Б.Садовая

[7] Помощник командира по технической части.

[8] Сифилис мозга.


Tags: Воспоминания дневники мемуары, У войны не женское лицо
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 35 comments