March 18th, 2013

У ВОЙНЫ НЕ ЖЕНСКОЕ ЛИЦО. ЧАСТЬ 3. СЕСТРИЧКИ (ПРОДОЛЖЕНИЕ-6)

Тамара Степановна Умнягина, гвардии младший сержант, санинструктор:

«Ах, моя ты бриллиантовая...
Всю ночь вспоминала, собирала в памяти...

Прибежала я в военкомат: юбочка у меня из рогожки, на ногах прорезиненные белые тапочки, они, как туфельки, с застежкой, это была мода из мод. Вот на мне эта юбочка, тапочки – попросилась на фронт, направили. Села на какую-то машину. Добралась до части, это стрелковая дивизия, она под Минском стояла, а мне говорят, что не надо, мол, стыдно мужчинам, если семнадцатилетние девчонки будут воевать. И в таком духе, что врага скоро разобьем, иди, девочка, к маме. Я, конечно, расстроилась, что не берут на войну. И что я делаю? Иду к начальнику штаба, а у него сидит тот полковник, который мне отказал, и я говорю: "Товарищ начальник еще выше, разрешите не послушаться товарища полковника. Я все равно домой не вернусь, буду с вами отступать. Куда я пойду – немцы уже близко". Так меня все и звали потом: "Товарищ начальник еще выше". Это был седьмой день войны. Стали мы отступать...

Скоро кровью умылись. Раненых было очень много, но они такие тихие, они так терпели, они так хотели жить. Все хотели дожить до победного дня. Ждали: вот-вот... Помню, у меня все пропитывалось кровью – до, до, до... Тапочки мои порвались, уже шла босиком. Что я видела? Под Могилевом бомбят станцию. И там состав с детьми. Их стали выбрасывать в окна вагонов, маленькие дети – три-четыре годика. Недалеко лес, вот они бегут в тот лес. Тут же пошли немецкие танки, и танки пошли по детям. Ничего от этих детей не осталось... От этой картины и сегодня можно сойти с ума. Но в войну люди выдерживали, с ума они сходили после войны. Болели после войны. А в войну язвы желудка зарубцовывались. В снегу спишь, шинелька слабая, а наутро даже насморка нет.


Потом попала наша часть в окружение. У меня столько раненых, и ни одна машина не хочет останавливаться. А немцы идут по пятам, вот-вот замкнут нас в кольцо. Тогда один раненый лейтенант дает мне свой пистолет: "Умеешь стрелять?" Откуда я умею? Я только вижу, как стреляют. Но
я взяла пистолет и пошла с ним на дорогу останавливать машины. Там первый раз выругалась. Как мужик. Хорошим многоэтажным матом... Все машины мимо... Первый раз выстрелила в воздух... Знаю, что раненых на руках не сможем забрать. Не унесем. Они просят: "Ребята, добейте. Не оставляйте нас так". Второй выстрел... Прошила кузов... "Дура!! Ты научись сначала стрелять". Затормозили. Помогли погрузить.

Но самое страшное было впереди, самое страшное – это Сталинград. Какое там поле боя? Это город – улицы, дома, подвалы. Попробуй вытащить оттуда раненого! У меня тело было сплошной синяк. И брюки у меня все в крови. Полностью. Старшина нас ругал: "Девочки, больше нет брюк, и не просите". А у нас брюки засохнут и стоят, от крахмала так не стоят, как от крови, порезаться можно. Пятнышка чистого нет, весной сдавать нечего. Горело все, на Волге, например, горела даже вода. Даже зимой река не замерзала, а горела. Все горело... В Сталинграде не было ни одного грамма земли, не пропитанного человеческой кровью. Русской и немецкой. И бензином... Смазочным маслом... Там все поняли, что отступать дальше некуда, нельзя нам отступать: или погибнем все - страна, русский народ - или победим. Это всем стало ясно, наступил такой момент. Вслух не говорили, но каждый понимал. Генерал и солдат понимал...

Прибывает пополнение. Молодые такие, красивые ребята. И через день-два все погибают, никого нет. Я уже начинала бояться новых людей. Боялась их запоминать, их лица, их разговоры. Потому что вот они приехали, и вот их уже нет. Два-три дня... Это же сорок второй год – самый тяжелый, самый трудный момент. Был случай, когда из трехсот человек нас осталось к концу дня десять. И когда нас столько осталось, когда стихло, мы стали целоваться, плакать, что мы вдруг живы. Родные все друг другу. Породнились.

На твоих глазах человек умирает... И ты знаешь, видишь, что ничем не можешь ему помочь, у него минуты остались. Целуешь его, гладишь его, ласковые слова ему говоришь. Прощаешься с ним. Ну, ничем ты ему больше не можешь помочь... Эти лица у меня вот и сейчас в памяти. Я вижу их – всех-всех ребят.


Collapse )